Общение и отношение

 Большинство клиентов видят свои проблемы как сложности, которые возникают у них в отношениях с другими людьми. Редко когда на протяжении нескольких сессий ни разу не будет упомянута базовая сложность в отношениях. Важно рассмотреть все те проблемы, которые беспокоят клиента. Не менее важно, однако, добраться до источника этих проблем, не довольствуясь теми ответами, что лежат на поверхности.

 У беспокойства, которое многие испытывают в отношениях с другими людьми, нередко есть причина более общего характера - это тревога за себя и свою жизнь в целом. Люди, пребывающие в растерянности и замешательстве относительно собственных целей и направления в жизни, обречены испытывать чувство подавленности в присутствии тех, кто хочет подтолкнуть их - каждый в своем направлении. Сваливать свои трудности на негативные отношения с другими неправильно, и редко приносит пользу. Идея о том, что проблемы в жизни человека полностью предопределены и вызваны деструктивными и травматическими переживаниями в детских отношениях с родителями, представляется еще менее полезной и, возможно, так же далеко отстоит от истины.

 Несомненно, люди изначально социальные существа, и. скорее всего, человек, который живет полной и насыщенной жизнью, окажется вполне способен завязать и поддерживать позитивные человеческие отношения. Однако было бы пустой тратой времени побуждать вашего клиента сконцентрироваться на улучшении отношений с другими людьми, не дав ему шанса научиться взаимодействовать с собой.

 Многие консультанты и терапевты ошибочно вписывают все переживания клиентов в рамки их взаимоотношений с другими. Этот подход, конечно, может оказаться привлекательным, поскольку терапевтические отношения сами по себе дают непосредственное, полученное из первых рук знание о трудностях клиента в этой сфере. Гораздо сложнее дать клиенту возможность исследовать свое внутреннее отношение к самому себе, чем заставить его анализировать свое отношение к терапевту. Можно считать, что последнее есть отражение первого. Можно считать даже, что клиент в состоянии моделировать отношения с собой на базе тех, с которыми он знакомится в общении с терапевтом. Очевидно, что люди моделируют себя, глядя на других, и что они постоянно интегрируют новые позиции, воспринятые от других.

 Вопрос в том, это ли пассивное принятие и создание нужных условий и есть терапия. Для экзистенциального подхода традиционно стремление как можно больше дистанцироваться от этой детерминистской практики. Что требуется, так это возможность отыскать внутри себя ресурсы, которые позволят вам определиться с тем, какими вы хотели бы видеть ваши отношения с другими людьми, и. конечно, с тем, какими бы вы не хотели их видеть.

 Экзистенциальный терапевт, таким образом, не направляет, но и не избегает направлять клиента в какую-либо сторону. Он просто находится рядом с клиентом, и фокусирует свое внимание на том воздействии, которое оказывает на него, одновременно позволяя клиенту точно так же осознавать взаимодействие между ними. Цель состоит в том, чтобы помочь клиенту встать на ноги, дать ему найти опору в себе самом, вместо того, чтобы поощрять его перевешивать свои сложности на другого человека или позволить другим повиснуть на нем.

 В этом смысле, определяя цель нашего взаимодействия, мы говорим о стремлении к автономии, а не о зависимости или же независимости. Точно так же, как человек осознает себя, свое стремление к автономии и отклонения в зависимость, независимость и взаимозависимость, с той же мерою он станет подходить и к окружающим. Занимая позицию, автономную по отношению к другим людям, человек по-новому может осознать эти отношения. Вместо того, чтобы ощущать непосредственную угрозу, исходящую от других, или необходимость, в целях самозащиты, самому проявлять агрессию, появляется возможность сотрудничать и уважать окружающих, равно как пользоваться их уважением. Это позиция взаимодействия, взаимности, взаимозависимости.

 Интересно заметить, что отношения можно рассматривать как процесс, принадлежащий и общественному и личному измерению нашего мира. Те, которые относятся исключительно к общественному измерению, можно связать с отношениями «Я-Оно» по Буберу (Buber. 1923). На этом уровне люди пытаются взаимодействовать и реагировать таким же образом, как если бы они имели дело с некими объектами.
Как мы видели ранее, Сартр (1943) описывает три разновидности этого типа человеческих отношений. Во-первых, есть выбор, который сводится к подчинению и порабощению другого, преимущественно, садистским или доминирующим образом. Во-вторых, возможно отказаться от собственной свободы и быть использованным другим человеком, преимущественно в духе мазохизма и покорности. Третья возможность предполагает отказ от этого типа человеческих отношений в целом, из страха потерять себя в процессе. Выбирая третий путь, мы делаем это в силу безразличия, или опровергая тем самым возможность существования отношений между людьми, или отказываясь признать, что мы испытываем интерес к этой сфере жизни.

 Известно, что возможны две формы этого ухода от отношений в общественном измерении. Пассивная форма, отказ от отношений из страха быть поглощенным другим человеком, может привести к крайней форме изоляции и, в конечном счете, к разрушительным последствиям. Активная форма, отказ ради восстановления и возвращения к источнику нашего внутреннего «я» может, напротив, быть единственным путем к тому, чтобы обрести возможность развивать человеческие отношения другого рода. Когда мы стремимся установить личные отношения с другим человеком, близкий контакт с собственным внутренним миром, очевидно, имеет существенное значение.

 В отношения «Я-Ты», по Буберу, человек всегда вступает с позиций выраженной субъективности. В этом виде отношений субъективность других рассматривается так же, как и собственная. Отношения «Я-Ты» являются, таким образом, отношениями с теми людьми, которые могут быть включены в частную сферу. Близость здесь базируется на признании личного мира друг друга и уважения потребностей, желаний и неприязни другого человека.

 Вступая в экзистенциальные терапевтические отношения, мы стремимся отслеживать неизбежно возникающие моменты, принадлежащие общественному измерению, настолько полно, насколько это возможно. Мы также стремимся быть открытыми для тех интимных отношений, которые возникают в результате «Я-Ты» признания субъективности в клиенте. В дальнейшем это позволит клиентам строить отношения «Я-Ты» с самими собой.

 Вне этих двух измерений межличностных отношений может быть рассмотрен третий уровень. Это - уровень отношений «Я-Мы», или совершенное слияние двух существ, которые полностью идентифицируются друг с другом и действуют абсолютно бескорыстно, стремясь к чему-то такому, что превосходит все те обстоятельства, что их разъединяют, и, тем самым, связывает их воедино. Этот вид отношений должен быть, конечно, отнесен к духовному измерению нашего мира. Он являет собой человеческую способность стремиться к чему-либо вне сферы конкретной человеческой действительности. Он открывает возможность таких отношений, которые являются воображаемыми и абсолютными. В этом типе отношений индивидуум отказывается от стремления к индивидуальности, и, вместо этого, вступает в борьбу за нечто большее, чем он сам.

 В любых близких отношениях между двумя людьми бывают моменты, когда они переносятся в это измерение. Так, например, по-настоящему свободные, откровенные отношения в сексе возможны, только если партнер, хотя бы на время, воспринимается как часть самого себя. Это единство становится тогда дорожкой к бесконечности. В экстазе сексуального единения есть чистое ощущение принадлежности к абсолютному и превосходящему миру: бытие на седьмом небе. Этот тип полного поглощения может также иметь место в другом случае - в абсолютных обязательствах пары по отношению друг к другу. Некоторое время ни один из партнеров не признает другого в качестве отдельного человека. Есть определенное чувство совместной принадлежности, ощущение бытия одним человеком в двух телах. Нет никаких попыток порабощать другого или позволить ему поработить себя. Нет никаких попыток быть открытым для субъективности другого, оба - просто вместе в гармонии единства. Почти неизменно такое состояние возникает вместе с каким-либо общим проектом, осуществление которого очень желательно для обоих. Это должна быть цель, ради которой каждый готов был бы отказаться от собственной индивидуальности, если дело того потребует. Конечно, чаще всего такое случается в связи с рождением ребенка.
В рождении ребенка единение, союз двух человек воплощается в реальности, и отдельность этих двух индивидуумов оказывается превзойдена самым материальным и конкретным способом. Многим парам воспитание потомства позволяет сохранять это чувство удивительного единства и обязательств по отношению к чему-то большему, чем Я. Многие другие пары даже близко не подходят к этому. Рождение и воспитание ребенка будет для них скорее связано с обязательствами, принадлежащими физическому измерению, но не с идеалами духовного мира.

 Экзистенциальные терапевтические отношения до некоторой степени стремятся к «Я-Мы» отношениям, которые объединяют людей. Терапевт и клиент могут переживать такое единение в тот момент, когда их цель - выяснить доподлинно, к чему на самом деле человек стремится, и чего стоят эти его устремления, - встает перед ними. В этот момент и терапевт, и клиент признают, что они оба участвуют в расследовании с целью доискаться правды о том, что движет человеком, и вплотную приблизиться к пониманию смысла жизни.
Это на мгновение переживаемое единство не есть идентификация или признание сходства. Последнее - это близость типа «Я-Ты». Обычно мы упоминаем об этом, используя слово «эмпатия». Конечно же, эмпатия тоже играет важную роль в отношениях между терапевтом и клиентом.

 В этом единстве, основанном на участии в каком-то общем деле, индивидуальные различия на время теряют значение. Все, что по-настоящему важно - это осознание того, что лежит в основе союза, связавшего этих людей. Энергия и энтузиазм, возникающие в такие моменты слияния с абсолютным пониманием собственной судьбы, могут быть особенно значимы. Церемонии многих религий, особенно примитивных, включают переживания такого рода. Ритуалы целителей используют эти же механизмы. Целители, шаманы и священники в этих случаях позволяют себе слиться со своим подопечным на пути к Богу, природе или некоторой другой силе, по определению превосходящей человека и, следовательно, способной вобрать в себя все его беды и придать ему новые силы.
Многие виды терапии и консультирования никак не упоминают о такого рода переживаниях. При этом многие опытные практики способны позволить этому слиянию произойти в некоторые моменты, во время терапевтических сессий. Нет сомнений в том, что такой опыт является неким дополнением, добавочным штрихом, тем, что может дать исключительно яркий положительный результат, вне зависимости от того, какой бы подход не использовал терапевт в данном случае.

 Очень важно понять силу этого каталитического опыта, однако нет смысла в том, чтобы пытаться достичь этого состояния, применяя особые техники или какие-то хитрости. Сила, с которой мы ощущаем это единение во время терапевтической сессии, соотносится с тем, насколько мы честны друг перед другом, вдвоем стремясь добраться до истины. Консультирование и терапия могут принести пользу, даже если отсутствует этот добавочный компонент, однако без этого опыта редко удается добиться настолько полного контакта, чтобы по-настоящему вдохновить клиента на те перемены, которые будут способствовать обновлению и сделают его жизнь более насыщенной.
Джулия, женщина, о которой я упоминала в предыдущем разделе, стала приходить на консультации после того, как один из ее сыновей был госпитализирован с диагнозом «шизофрения». Сперва она общалась с консультантом, который, как она чувствовала, стремился навязать ей свои выводы, старался заставить ее вести себя иначе в отношениях с сыном. Она обратилась за советом к консультанту, работающему с Майком, и было решено испробовать другой подход. Вместе с другим специалистом Джулия оказалась вполне способна продвигаться вперед. Он работал в клиенториентированном подходе. Она почувствовала, что этот консультант может понять ее и поддержать в горе, в ситуации, когда она потерпела поражение как мать. И, тем не менее, она чувствовала, что что-то еще упущено. Она понимала, что ей должно быть под силу подняться над сиюминутными эмоциями. Она чувствовала, что где-то в глубинах ее сознания таились скрытые сущности, к которым ее консультант даже не мог подобраться. Где-то там, думала она, находится мысль, до которой она старается дотянуться, и ей куда больше хотелось получить помощь в поисках этого смутного, неуловимого смысла, чем продолжить вариться в собственном соку, все больше погружаясь в чувство неудовлетворенности, которое ее одолевало.

 Ее консультант, который был еще очень молод, и сам получал супервизии, обратился с этими вопросами к супервизору и консультанту. После совместной встречи с Джулией, команда пришла к выводу, что возможно, для Джулии будет полезно переключиться на работу с экзистенциальным терапевтом.

 Обращение к экзистенциальному подходу в данном случае предполагало помощь, в которой Джулия нуждалась для того, чтобы переосмыслить свое отношение к Майку (сын Джулии, 18 лет). Также предполагалось, что Джулии потребуется помощь, чтобы повернуться лицом к себе и понять, чего она хотела достичь в отношении своего сына, и кем она пыталась быть для него. Это означало, что ей придется ответить на вопрос о том, чего она сама хотела добиться в жизни, особенно в том, что касалось ее как матери. А это, в свою очередь, подразумевало, что ей скорее понадобится помощь в переосмыслении убеждений, которыми она руководствовалась, чем составление списка всего того, что пошло не так.

 Особенно важно было это сделать потому, что весь предыдущий опыт консультирования содержал намеки на то, что Джулия несет ответственность за все, что случилось с ее сыном. Первый консультант прямо указал ей, что именно она делала неправильно, и пытался заставить ее действовать по-другому. Поначалу Джулия старалась, но в то же время она чувствовала себя подавленной оттого, что весь ее жизненный опыт и поведение были признаны ошибочными. Точно так же ей не нравилась альтернатива, которая была предложена, и она испытала еще более сильное чувство отчуждения по отношению к Майку, когда попыталась изменить свое отношение к нему, согласно тем рекомендациям, которые она получила.

 Хотя второй консультант, конечно же, уважал ее чувства, он так же, очевидно, предположил, что Джулия в чем-то ошибается и что, возможно, ей пойдет на пользу, если ей позволить побыть в своем чувстве вины. Или, по крайней мере, так Джулия воспринимала ситуацию.

 Вскоре стало очевидно, что Джулия испытывает сильное чувство вины в связи с госпитализацией Майка, а вовсе не из-за его поведения. Она винила себя за то, что предала его, перестав заботиться о нем лично. В остальном же она не находила своей вины, какими бы ни были симптомы его нездоровья. Так, все решили, что она переживает вину, поскольку воспринимает болезнь сына как личную ответственность. Для Джулии, напротив, ответственность за болезнь (а также и за сумасшествие) лежала исключительно на Майке. Сама же она потерпела неудачу только в том, что не смогла управляться с ним в том состоянии, в котором он теперь находился.

 До этого момента Джулия сомневалась, найдется ли хоть один человек, который увидит в ней хорошую мать. Она не понимала, почему сама была так уверена в этом, и хотела бы понять, на чем основывается это ее внутреннее убеждение. Когда прежде она говорила консультантам, что у нее были хорошие намерения, они спешили разъяснить ей разницу между намерениями и результатом. Раз ее сын заболел, стало быть, подразумевается что она, как мать, допускала ошибки или была плохой матерью, какими б хорошими ее намерения не были.

 Все это было немного похоже на следствие по делу о совершении преступления. Джулию объявили виновной, она практически сдалась под давлением извне, и сама почти поверила в свою виновность. Тем не менее, в интересах правосудия и ее собственного (не говоря уже о ее сыне) здоровья, она обратилась к независимому специалисту, который мог помочь ей доказать свою невиновность, и в то же время пролить свет на само преступление.

 Джулия была в восторге от такого подхода к делу. Это немедленно объединило ее с терапевтом. Их объединили обстоятельства, как союзников, стремящихся отыскать истину. И не важно, что такое представление о существующем положении вещей несколько отдавало мелодрамой. Еще меньше значило то, была ли эта правда единственной правдой. Это был образ, который объединил этих двух людей, и впервые за несколько лет позволил Джулии ощутить уверенность в том, что касалось ее намерений и действий. Теперь она не просто была в состоянии подвергнуть пристальному рассмотрению свои мысли и поступки - она была уверена в том, что это совершенно для нее безопасно и что это - единственный выход из сложившегося затруднительного положения.

 Джулия чувствовала, что обязана не просто приходить на консультации и общаться с терапевтом - она чувствовала себя обязанной выяснить правду. А потому она чувствовала, как никогда прежде, что готова отказаться от любой формы самообмана. Она добровольно предоставляла информацию. Она изо всех сил хотела сотрудничать. На самом деле, сказала Джулия, наконец-то она почувствовала, что рядом снова появился человек, который готов был разделить ее сокровенные убеждения и внести в них ясность.

 Терапевт в достаточной степени владела ситуацией, чтобы поддерживать это тесное сотрудничество в целях установления истины. Она хорошо осознавала риск возникновения сговора, связанного с такими отношениями. Необходимо было помнить, что общими были только мотив и цель. Отношения, настроения, эмоции и мысли Джулии все также подлежали изучению со всем возможным тщанием. Участие вместе с Джулией в крестовом походе, в борьбе за ее личную свободу не подразумевало ни одобрения, ни согласия с ее способом быть. Осознание этого позволяло отслеживать те случаи, когда Джулия отклонялась в сторону, потакая своим слабостям, или отвлекалась, испытывая слепую, не рассуждающую потребность в похвале.

 Полное объединение клиента и терапевта в сочетании с жесточайшей дисциплиной, позволяющей избежать нечестности, произвело на Джулию мощное воздействие. До сих пор она описывала себя как мать, чрезвычайно озабоченную благополучием детей. Майк, госпитализированный сын, был младшим из них. Все трое, несмотря на возраст (восемнадцать, двадцать и двадцать два года), все так же жили с родителями. Джулия видела в этом доказательство того, что она была хорошей матерью. У нее были постоянные конфликты с двумя старшими детьми, особенно с Диди, средней дочерью. Она считала, что старший сын, Норм, захочет оставаться дома настолько долго, насколько это будет возможно. Диди могла выйти замуж. Майк, раньше - наиболее перспективный, если судить по тем оригинальным идеям и хобби, которые его увлекали, ребенок, в результате всего, вероятно, вообще никогда не сможет покинуть гнездо.

 Она всегда по-особенному любила Майка; их близость была очень специфической. При этом она всегда знала, что ей придется отпустить его, и она не чувствовала, что собственнически относится к нему, как ей часто говорили. Гораздо более собственнически, как она сама думала, она была настроена по отношению к Норму, старшему сыну. Норм, говорила она, был гораздо больше похож на мужа (которого также звали Нормом), ничего другого он и не хотел. Он наслаждался ее заботой и прекрасно умел поставить ее на место, если она слишком надоедала ему по поводу грязных рубашек и рваных носков. Она чувствовала себя чуть ли не его служанкой. Джулия понимала, что сама установила такой тип отношений, поскольку получала наслаждение от этих проявлений материнской заботы.

 Ее отношение к старшему сыну во многом было смоделировано по образу и подобию ее отношения к мужу. Оба обожали ее и позволяли ей кудахтать над ними. При этом оба были в безопасности в своем собственном мире, куда ей доступ был закрыт. Они были настоящей командой, ходили на футбол и в бар, смеялись над тем, как она беспокоится о них. Они были преданны ей, и она была преданна им. Она не была уверена в том, что они не эксплуатируют ее, хотя оба и притворялись, что живут у нее под каблуком.

 Ее отношения с дочерью, Диди, всегда омрачались пониманием того, что Диди предпочла ей отца. Диди всегда была папиной дочкой, соперничала с ней, стремясь завладеть его вниманием. С тех пор, как Джулия могла вспомнить, они с дочерью соревновались друг с другом. Именно по этой причине она была полностью уверена, что Диди вскоре уедет из дому. На самом деле, она считала, что это было бы лучшим решением, поскольку они скандалили с нею целыми днями. В основном, скандалы начинались из-за мелочей, к примеру, из-за того, надо ли натирать полы воском несколько раз в неделю, или нет.

 Однако они с Диди ссорились и по поводу Майка, особенно перед тем, как он лег в больницу. Диди заявляла, что мать чрезмерно терпимо относится к странному поведению Майка. Она убеждала мать обратиться к врачу, а не носить Майку еду в сад, где он жил в течение нескольких месяцев. Теперь Джулия чувствовала, что возможно, ей не следовало позволять Диди влиять на ее решение относительно Майка. Она сожалела о том, что позволила ему лечь в больницу, потому что от этого стало только хуже и ей, и ему. Ей казалось, что теперь, возможно, Майк потерян для нее навсегда.

 Расставание с Майком стало для нее источником переживания глубочайшей депривации. Из всех детей он был и оставался для нее самым дорогим. Она видела в нем продолжение себя. Из всех детей он был больше всех похож на нее, но при этом сила и мощь у него были свои собственные. По ее словам, она хотела верить в то, что все, что произошло с Майком, было результатом какой-то физической болезни. Она не могла понять, как такое прекрасное, чудесное дитя могло стать настолько непохожим на самое себя, и настолько отдалиться от нее.
Не вмешиваясь, Джулия позволяла Майку вести себя все более и более странно, поскольку надеялась, что это его способ пережить сложности, связанные с юношеским возрастом. Двое других детей усложняли ее жизнь каждый по-своему, и она надеялась, что странности Майка скоро пройдут. Он своими руками построил в саду сарай, где спал на старых тряпках, заявляя, что это - самое безопасное место в доме. Поначалу, летом, это ее едва ли беспокоило. Потом он отказался перебраться обратно в дом осенью, и она начала убеждать его отказаться от этой идеи.

 Чем дольше Джулия умоляла его, тем хуже шли дела. Вскоре он перестал входить в дом, чтобы поесть или принять ванну. Фактически он стал использовать в качестве туалета заднюю часть сада. Соседи начали задавать вопросы, и Джулия принялась усиленно воздействовать на Майка с тем, чтобы вернуть его к нормальной жизни. Теперь Майк, бывший до тех пор разумным и спокойным, начал вопить на нее и несколько раз обозвал ее ведьмой. Джулия заподозрила, что случилось что-то серьезное, поскольку поняла, что Майк говорил это совершенно серьезно. Он не просто обзывал ее - он обвинял ее в занятиях колдовством.

 Она еще готова была мириться со всем этим, поскольку он все же говорил с нею. Она надеялась, что он придет в себя после этого странного приступа и вернется в норму, когда зима выгонит его из его тайного убежища. Когда пришла зима, Майк оставался в сарае. Он отказывался обсуждать причины, побудившие его к этому. Однажды ночью, когда было морозно, Джулия пошла в сарай и увидела Майка, синего от холода, боявшегося, что она вызовет врача, если он не вернется в дом.

 Когда Джулия вернулась к дому, Майк побежал за ней с криками гнева, вопил, что убьет ее. Он швырнул в нее пригоршню своих экскрементов и забросал ими окна, когда она укрылась в доме. Тогда, наконец, вызвали врача. Майка положили в больницу. Хотя теперь она не могла поговорить с ним, она была почти убеждена в том, что ее сын пытался что-то ей сказать. Хотя все вокруг говорили о галлюцинациях Майка, она была уверена, что его слова о колдовстве имели какой-то другой смысл.

 Джулия понимала, что большинство людей пришли к мнению о том, что Майк, вероятно, выражал свой ужас по поводу ее поведения, которое было для него травмирующим, удушающим, и вызывало ассоциации со злой ведьмой из детских сказок. Она знала, что те консультанты, с которыми она говорила, видели в ней причину сумасшествия сына. Временами она и сама так думала. Она боялась, что и Майк, в конце концов, станет думать так, решив, что это - единственное объяснение его поведения. В глубине души она была убеждена, что, может быть, все не так плохо, и ей позволено надеяться на лучшее.

 Возможность говорить об этом открыто, без страха, что на нее начнут давить с тем, чтобы навязать ей чужое мнение, или что ей позволят размышлениями довести себя до сумасшествия, воодушевила ее и позволила сформулировать свою версию событий.
Джулия думала, что Майк был всегда самым дорогим для нее ребенком оттого, что они разделяли сходные взгляды на жизнь. Что бы ни случилось, она всегда знала, что Майк будет ей союзником. Иногда он мог так подмигнуть или улыбнуться, что его преданность матери становилась очевидной. Она думала, что без такой преданности она не смогла бы сохранить собственное здравомыслие. Постепенно становилось очевидным, насколько трудно было для Джулии жить с четырьмя другими людьми, не теряя при этом чувства собственной автономии. В препирательствах с другими ей помогала выстоять только эта близость с Майком, и их невысказанная преданность общему делу.

 Постепенно вырисовывалась гораздо менее радужная картина положения Джулии в доме. Она рассказала, как часто чувствовала себя слабой и ничего не значащей, когда муж и Норм на нее ополчались. Они обращались с ней потребительски, как с человеком, которому надо время от времени льстить, чтобы он продолжал выполнять свои обязанности, обеспечивая им комфорт и удобство. Однако определенно, при всей преданности, что они выказывали по отношению к ней, оказывалось, что они презирали ее, как низшее существо. Всякий раз. когда Джулия пыталась принять участие в их беседах о футболе или политике, они обращались с ней. как с маленьким невежественным ребенком. Они могли приходить и уходить, когда им заблагорассудится, однако каждому из них в доме принадлежало больше места, чем то, на которое она, постоянно хлопоча по хозяйству, могла когда-либо осмелиться претендовать.

 Очевидна была тема господства и покорности; ее отношения с двумя Нормами определенно располагались на уровне «Я-Оно». Больше того, было зафиксировано устойчивое положение, в котором они господствовали над нею, и она покорно принимала к исполнению их потребности и запросы. При этом ни один из Нормов не был признан ею в качестве полноценной личности с собственным внутренним миром, как не было понятия о ее собственной субъективности, как о чем-то важном для них. Джулия недоумевала, как она сможет добиться автономности для того, чтобы выйти из создавшегося силового дисбаланса и вновь войти в эти отношения с позиции осознания собственного центра субъективности.

Материал взят с книги "Практическое экзистенциальное консультирование и психотерапия" Эмми ван Дорцен (Перевод с английского М.С.Горовой, под научной редакцией В.В.Летуновского. РРОО Ассоциация экзистенциального консультирования,издательский проект "Экзистенциальная традиция",2006) по ворпосам приобритения книги пишите на  e-mail: Этот e-mail адрес защищен от спам-ботов, для его просмотра у Вас должен быть включен Javascript

Комментарии: